Журавль / The Crane

by Velimir Khlebnikov translation done in collaboration with Dr. Jonathan Brent

</aside>

На площади в влагу входящего угла,

Где златом сияющая игла

Покрыла кладбище царей

Там мальчик в ужасе шептал: ей-ей!

Смотри закачались в хмеле трубы — те!

Бледнели в ужасе заики губы

И взор прикован к высоте.

Что? мальчик бредит наяву?

Я мальчика зову.

Но он молчит и вдруг бежит: — какие страшные

скачки!

Я медленно достаю очки.

И точно: трубы подымали свои шеи

Как на стене тень пальцев ворожеи.

Так делаются подвижными дотоле неподвижные

на болоте выпи

Когда опасность миновала.

Среди камышей и озерной кипи

Птица-растение главою закивала.

Но что же? скачет вдоль реки в каком-то вихре

Железный, кисти руки подобный крюк.

Стоя над волнами, когда они стихли,

Он походил на подарок на память костяку рук!

Часть к части, он стремится к вещам с неведомой еще

силой

Так узник на свидание стремится навстречу милой!

Железные и хитроумные чертоги, в каком-то

яростном пожаре,

Как пламень возникающий из жара,

На место становясь, давали чуду ноги.

Трубы, стоявшие века,

Летят,

Движеньям подражая червяка игривей в шалости

котят.

Тогда части поездов с надписью «для некурящих»

и «для служилых»

Остов одели в сплетенные друг с другом жилы

Железные пути срываются с дорог

Движением созревших осенью стручков.

И вот и вот плывет по волнам, как порог

Как Неясыть иль грозный Детинец от берегов

отпавшийся Тучков!

О Род Людской! Ты был как мякоть

В которой созрели иные семена!

Чертя подошвой грозной слякоть

Плывут восстанием на тя, иные племена!

Из желез

И меди над городом восстал, грозя, костяк

Перед которым человечество и все иное лишь пустяк,

Не более одной желёз.

Прямо летящие, в изгибе ль,

Трубы возвещают человечеству погибель.

Трубы незримых духов се! поют:

Змее с смертельным поцелуем была людская грудь

уют.

Злей не был и кощей

Чем будет, может быть, восстание вещей.

Зачем же вещи мы балуем?

Вспенив поверхность вод

Плывет наперекорь волне железно стройный плот.

Сзади его раскрылась бездна черна,

Разверсся в осень плод

И обнажились, выпав, зерна.

Угловая башня, не оставив глашатая полдня —

длинную пушку,

Птицы образует душку.

На ней в белой рубашке дитя

Сидит безумнее, летя. И прижимает к груди подушку.

Крюк лазает по остову

С проворством какаду.

И вот рабочий, над Лосьим островом,

Кричит безумный «упаду».

Жукообразные повозки,

Которых замысел по волнам молний сил гребет,

В красные и желтые раскрашенные полоски,

Птице дают становой хребет.

На крыше небоскребов

Колыхались травы устремленных рук.

Некоторые из них были отягощением чудовища зоба

В дожде летящих в небе дуг.

Летят как листья в непогоду

Трубы сохраняя дым и числа года.

Мост который гиератическим стихом

Висел над шумным городом,

Обяв простор в свои кова,

Замкнув два влаги рукава,

Вот медленно трогается в путь

С медленной походкой вельможи, которого обшита

золотом грудь,

Подражая движению льдины,

И им образована птицы грудина.

И им точно правит какой-то кочегар,

И может быть то был спасшийся из воды в рубахе

красной и лаптях волгарь,

С облипшими ко лбу волосами

И с богомольными вдоль щек из глаз росами.

И образует птицы кисть

Крюк, остаток от того времени, когда четверолапым

зверем только ведал жисть.

И вдруг бешеный ход дал крюку возница,